.

Стоунер джон уильямс

О писателе


Размышления о браке ТОГО времени основанных на книге Джона Уильямса «Стоунер»*

Вот я серьёзно не могу понять девушек/женщин, которые выступают против феминизма. У меня складывается такое впечатление, что они совершенно не читали классику. Читая классическую литературу, ты понимаешь, как нам жительницам 21 века повезло, ведь еще каких-то 50 лет назад всё не так радужно было для «прекрасного» пола.

«Стоунер» написан в 1965 году (минуточку, всего лишь 54 года назад!), это же жесть, а не брак! На протяжении всей книги отношения главных героев вызывали только жалость и недоумение. Для меня, семья, а именно это означает брак — это поддержка и любовь. И если брак приносит хоть какие-то негативные эмоции, то нахер к черту такой брак!

Раньше же девушек сразу готовили к тому, что брак — это данность, обязательная программа и других вариантов нет. (До сих пор, даже в 2019 году на незамужних девушек в 30 смотрят косо и периодически им говорят «ты не замужем? Ну как же так, уже пора», а самые сердобольные еще будут причитать «ничего, еще встретишь своего принца». И им в голову не приходит, что кто-то может этого не хочет вовсе. «Как так?!? Ведь без мужа, ты не можешь выполнить свою миссию на земле — быть Женщиной!») С самого детства девочкам рассказывали (в патриархальных семьях и продолжают это делать), что ты должна быть послушной, покладистой, милой и, конечно же, красивой. Только с такими качествами женщина тех лет могла получить добропорядочного мужчину в мужья.

(Всю свою жизнь девушки делали то, что им говорили мужчины: сначала отцы, потом мужья. И вырваться из-под родительского надзора они могли только благодаря браку. Но зачастую они попадали из одной клетки в другую.)

Заманив мужчину в свои сети своей красотой, деньгами, женственностью, после свадьбы наступает она — семейная жизнь.

С юных лет девочкам рассказывали не про любовь к мужу, а про обязательства. Слово «должна» с детства вбивали. Должна выйти замуж, должна завести детей (желательно еще родить мальчика — продолжителя рода!), должна всегда выглядеть ухоженной, должна быть чистота в доме и всегда должна быть свежая выпечка. И они начинали мечтать о муже, детишках и красивом доме с лужайкой.

Из источников, о которых она могла говорить лишь в неопределенных выражениях, она почерпнула образ, который ей хотелось воплотить.

И только так, и никак иначе. Эдит даже не задумывалась хочет она этого или нет. Есть слово «надо». Про любовь нигде не сказано. Как же можно любить человека, который только требует! Максимум — партнерские отношения. И ведь Стоунер по-настоящему любил Эдит, когда они только женились. Он хотел быть нежным, терпеливым, заботливым и любимым, но из-за ее предрассудков, которыми напичкали ее родители, это оказалось невозможным. Она просто не могла представить, что семейная жизнь может быть счастливой.

Но самое страшное, что она всегда должна держать лицо. Для соседей и друзей она примерная жена и хорошая мать. Идеальный фасад, за которым скрывается глубоко несчастная женщина. Ей приходиться играть эту роль счастливой супруги.

Стоунер получал нежность и ласку от Эдит только, когда приходили к ним гости. Ну разве не прелесть?!? Сарказм.

Все, чем могла тогда заниматься женщина — быть домохозяйкой (как гварица — вить гнездо, создавать семейный уют, быть берегиней домашнего очага). Пока мужчины добывают мамонта средства на жизнь, идеальная жена печет/моет/оттирает/рожает/воспитывает/идеально выглядит.

Когда Стоунер предложил жене свою помощь в обустройстве дома, она обиделась. В тот миг она ощущала, как будто он хочет забрать ее работу. Ведь все что она могла ему предложить в этом браке — это вычищенный дом. Тем более, что это женское дело убирать дом, а не мужское. Она упарывалась, но продолжала все делать сама.

Секс — это вообще отдельная тема. К нему тоже девушек готовили. Мамы вкрадчивым и полным покорности голосом передавали знания полученные им от своих матерей, что все мужчины звери животные, которым нужен секс чуть ли не каждый час. Так как женщина априори не может получать удовольствие от секса (оргазм? не, не слышал!), то все что она может — оттерпеть эти минуты близости. Супружеский долг (большего бреда придумать нельзя!) важная составляющая брака того времени. «Ты не хочешь секса? Устала? В смысле?!?» (я не удивлена, что возникла отмазка «голова болит», нужно же было хоть как-то создавать лазейку для отклонения своих обязанностей.

В «Стоунере» Эдит после рождения ребенка сразу занемогла. Но когда они переехали в новый дом, ее болезнь чудесным образом прошла.

А еще тебя сразу предупреждали, что мужчины — полигамны, в отличии от женщин. Если муж изменяет, то это норм, если женщина — падшая женщина и с тобой не будет все общество общаться (Анна Каренина тому доказательство).

В самом начале семейных отношений Стоунер пытался быть с Эдит нежным, не давил на нее. Но у нее в голове не было мысли, что это может быть приятно обоим. «Секс — только для развратных девиц, а оргазм — небылица, или для портовых шлюх, так как истинные аристократки никогда не теряют голову, они же не животные какие-то».

И в таких браках рождались дети. Иногда женщины всю свою любовь, которая у них была дарили им. Но иногда они не понимали, что такое любовь, и ребёнок для них был воплощением этой нелюбви. И тогда горе такому ребёнку.

Как получилось у Стоунера. Эдит настолько была несчастлива, что мысль о том, что Стоунер и Грейс, их дочь, могут быть счастливы была неприемлема. И она всеми правдами и неправдами делала так чтобы страдали все. Зашибись!

Про разводы я не говорю. В то время это было просто немыслимо. Но даже если женщина шла на этот шаг, то она должна понимать, что она будет не вхожа в общество (снова передаем привет Анне Карениной!), тем более что детей оставляли мужьям. Мало кто на такое шёл.

Антифемистки, за таким вы скучаете? Такую жизнь вы хотите? Ведь только благодаря феминисткам произошли все эти изменения. И вообще, что такое феминизм? Феминизм — это не тогда, когда женщина открывает сама себе дверь или делит на двоих счет в ресторане (что больше всего пугает антифеминисток!). Феминизм — это про возможности. Хочешь быть содержанкой — ок, заучкой — тоже ок, хочешь быть матерью 5 детей, или быть чайлдфри, или быть бизнесвумен, или домохозяйкой — все ок! Но разница в том, что ты сама способна решать кем ты хочешь быть, и не ощущать дискомфорт от своего выбора, что видите ли она не то, что надо выбрала. А вот еще 50 лет назад этого выбора не было.

*Это касается только средний и высший социальный класс. Конечно же, были счастливые браки в то время, но это скорее больше исключение, чем практика.
*Все эти наблюдения я почерпнула с разных классических книг: от Толстого до сестер Бронте. И конечно же благодаря роману «Стоунер». Читайте литературу и цените современный мир! Just do it!

Источник: https://www.livelib.ru/author/14090-dzhon-uilyams

Жизнь

Уильямс вырос на северо-востоке Техаса. Его родители были фермерами; отчим работал в почтовом отделении. Несмотря на литературные и театральные способности, Уильямс был отчислен из местного колледжа низшей ступени после первого года обучения. Год он проработал в газетах и на радио, затем в начале 1942 года поступил на военную службу в военно-воздушные силы США, в которых отслужил два с половиной года в звании сержанта, находясь в Индии и Мьянме. Во время службы начал работу над своим первым романом «Ничто, кроме ночи» (англ. «Nothing But the Night»), который был опубликован в 1948 году.

В конце войны Уильямс перебрался в Денвер (штат Колорадо), где после обучения в местном университете в 1949 году получил диплом бакалавра гуманитарных наук, а в 1950 году — магистра. Во время пребывания в Университете Денвера были опубликованы две его книги: «Ничто кроме ночи» (англ. Nothing But the Night, 1948) — роман, изображающий страх и непокорность, как результат ранних переживаний травмированной личности, и сборник стихов «Ломанный пейзаж» (англ. The Broken Landscape, 1949). После окончания магистерского курса Уильямс поступил в Университет Миссури, где начал преподавание и после работы над своей диссертацией в области английской литературы получил докторскую степень в 1954 году.

В 1955 году Уильямс вернулся в Университет Денвера в звании доцента, став руководителем одной из исследовательских программ. Второй роман, наименование которого совпадает с названием городка из этого произведения — «Батчерс Кроссинг» (англ. Butcher’s Crossing, 1960), описывает историю человека, подавшегося за освоением земель в Канзасе 1870-х. В 1963 году Уильямс выступил редактором и автором предисловия к антологии «Английская поэзия эпохи Возрождения». Второй сборник его стихов «Необходимая ложь» (англ. «The Necessary Lie», 1965) вышел в издательстве «Verb Publications». Уильямс стал основателем и главным редактором ежеквартального журнала Университета Денвера (англ. University of Denver Quarterly, позже Denver Quarterly), который впервые увидел свет в 1965 году. Он оставался главным редактором журнала до 1970 года.

Третий роман Уильямса «Стоунер» — вымышленная история о преподавателе английского языка из Университета Миссури, был опубликован в 1965 году издательством «Viking Press». Его четвёртый роман «Август» (англ. Augustus, 1972), повествующий о жестоком периоде Октавиана Августа, не покидает печать. Роман был удостоен Национальной книжной премии (англ.)русск. в разделе художественной прозы вместе с «Химерой» (англ. Chimera) Джона Барта. Впервые премия была поделена между двумя лауреатами.

Уильямс ушёл на пенсию из Денверского университета в 1985 году, а в 1994 году он умер от заболевания органов дыхания у себя дома в Фейетвилле (штат Арканзас), оставив после себя жену и детей. Пятый роман «Сон разума» (англ. The Sleep of Reason) остался неоконченным на момент его смерти.

Уильямс любил изучение литературы. В интервью 1985 года его спросили: «И литература пишется, чтобы развлекать?», на что он решительно ответил: «Совершенно точно. Боже мой, читать без наслаждения — глупо».

Критика

Критик Моррис Дикштейн отметил, что несмотря на существенное различие предметов романы «Батчерс Кроссинг», «Стоунер» и «Август» придерживаются схожей повествовательной конструкции: посвящение молодого человека, порочное мужское соперничество, острое напряжение между мужчиной и женщиной, отцы и дочери, и, наконец, суровый смысл разочарования, даже бесполезности. Дикштейн описал «Стоунера» так: «Это что-то более редкое, чем просто великий роман; это совершенный роман, настолько хорошо сочинённый и прекрасно написанный, так глубоко трогающий душу, что перехватывает дыхание».

Во введение к роману «Стоунер» писатель Джон Макгаэрн (англ.)русск. написал: «В „Стоунере“ дано представление очень высокого порядка, которое сам Уильямс описал, как „побег в реальность“, а также и боль, и радость. Ясность и точность прозы доставляет неподдельное удовольствие».

Писатель и эссеист Стив Алмонд (англ.)русск. похвалил «Стоунера» в журнале The New York Times Magazine, написав: «Я никогда не сталкивался ранее с работой, столь безжалостно обнажающей человеческие истины и столь деликатно исполненной».

Джон Уильямс: Стоунер

Джон Уильямс

Стоунер

Посвящаю эту книгу своим друзьям и бывшим коллегам по кафедре английского языка университета Миссури. Они сразу поймут, что она — плод художественного вымысла: ни один из персонажей не имеет реального прототипа из числа живых или умерших, ни одно из событий в ней не основано на том, что в действительности происходило в университете Миссури. Они увидят еще, что я вольно обошелся как с физическими реалиями университета, так и с его историей, поэтому место действия романа, по существу, тоже можно считать вымышленным.

Глава I

Уильям Стоунер поступил на первый курс университета Миссури в 1910 году, когда ему было девятнадцать. Восемь лет спустя, когда шла Первая мировая, он получил степень доктора философии и преподавательскую должность в этом университете, где он учил студентов до самой своей смерти в 1956 году. Он не поднялся выше доцента и мало кому из студентов, у которых вел занятия, хорошо запомнился. Когда он умер, коллеги в память о нем приобрели и подарили университетской библиотеке средневековый манускрипт. Этот манускрипт и сейчас можно найти там в отделе редких книг; он снабжен надписью: «Передано в дар библиотеке университета Миссури в память об Уильяме Стоунере, преподавателе кафедры английского языка. От его коллег».

Студент, случайно натолкнувшись на это имя, может вяло поинтересоваться, кто такой был этот Уильям Стоунер, но вряд ли его любопытство пойдет дальше вопроса, заданного мимоходом. Преподаватели, не особенно ценившие Стоунера при жизни, сейчас редко о нем говорят; пожилым его имя напоминает о конце, который их всех ждет, для более молодых это всего-навсего имя, звук, не пробуждающий воспоминаний и не вызывающий из небытия личность, с которой они могли бы ассоциировать себя или свою карьеру.

Он родился в 1891 году на маленькой ферме недалеко от поселка Бунвилл посреди штата Миссури, примерно в сорока милях от города Колумбии, где находится университет. Хотя его родители, когда он появился на свет, были молоды — отцу исполнилось двадцать пять, матери всего двадцать, — Стоунер даже в детстве думал о них как о стариках. В тридцать отец выглядел на все пятьдесят; сутулый от трудов, он безнадежными глазами смотрел на участок засушливой земли, который позволял семье кое-как перебиваться от года к году. Для матери вся ее жизнь, казалось, была долгим промежутком, который надо перетерпеть. Морщинки вокруг ее бледных отуманенных глаз были тем более заметны, что тонкие прямые седеющие волосы она зачесывала назад и стягивала на затылке в пучок.

С самых ранних лет, какие Уильям Стоунер помнил, у него были обязанности по хозяйству. В шесть лет он доил костлявых коров, задавал корм свиньям в свинарнике рядом с домом и собирал мелкие яйца, которые несли тщедушные куры. И даже когда он стал ходить в сельскую школу в восьми милях от дома, весь остальной день от темна до темна был у него наполнен всевозможной работой. Под ее тяжестью в семнадцать его спина уже начинала сутулиться.

На этой одинокой ферме он был единственным ребенком, и необходимость труда сплачивала семью. Вечерами все трое сидели в маленькой кухне, освещенной одной керосиновой лампой, и смотрели на желтое пламя; нередко за час, отделявший ужин от сна, там не раздавалось никаких звуков, кроме скрипа стула от перемещения усталого туловища да еле слышного потрескивания потихоньку проседающих деревянных стен.

Дом был квадратный в плане, и некрашеные бревна крыльца и вокруг дверей покосились. С годами дом приобрел цвет сухой земли, серо-коричневый, с белыми прожилками. На одной его стороне была общая комната, продолговатая и скупо обставленная: стулья с прямыми спинками, грубые столы; рядом — кухня, где семья проводила большую часть того малого времени, что могла проводить вместе. Другую половину дома составляли две спальни, в каждой — железная кровать, выкрашенная белой эмалью, один прямой стул и стол с лампой и тазом для мытья. Полы были щелястые, из некрашеных, трескающихся от старости досок, и пыль, которая поднималась сквозь щели, мать каждый день заметала обратно.

Школьные задания он выполнял так, словно это были такие же дела, как на ферме, разве лишь несколько менее утомительные. Когда он весной 1910 года окончил школу, он ожидал, что на него теперь ляжет больше полевой работы; отец за последние месяцы стал на вид более уставшим и каким-то медлительным.

Источник: https://libcat.ru/knigi/proza/sovremennaya-proza/38900-dzhon-uilyams-stouner.html

Джон Уильямс

Стоунер

Посвящаю эту книгу своим друзьям и бывшим коллегам по кафедре английского языка университета Миссури. Они сразу поймут, что она — плод художественного вымысла: ни один из персонажей не имеет реального прототипа из числа живых или умерших, ни одно из событий в ней не основано на том, что в действительности происходило в университете Миссури. Они увидят еще, что я вольно обошелся как с физическими реалиями университета, так и с его историей, поэтому место действия романа, по существу, тоже можно считать вымышленным.

Глава I

Уильям Стоунер поступил на первый курс университета Миссури в 1910 году, когда ему было девятнадцать. Восемь лет спустя, когда шла Первая мировая, он получил степень доктора философии и преподавательскую должность в этом университете, где он учил студентов до самой своей смерти в 1956 году. Он не поднялся выше доцента и мало кому из студентов, у которых вел занятия, хорошо запомнился. Когда он умер, коллеги в память о нем приобрели и подарили университетской библиотеке средневековый манускрипт. Этот манускрипт и сейчас можно найти там в отделе редких книг; он снабжен надписью: «Передано в дар библиотеке университета Миссури в память об Уильяме Стоунере, преподавателе кафедры английского языка. От его коллег».

Студент, случайно натолкнувшись на это имя, может вяло поинтересоваться, кто такой был этот Уильям Стоунер, но вряд ли его любопытство пойдет дальше вопроса, заданного мимоходом. Преподаватели, не особенно ценившие Стоунера при жизни, сейчас редко о нем говорят; пожилым его имя напоминает о конце, который их всех ждет, для более молодых это всего-навсего имя, звук, не пробуждающий воспоминаний и не вызывающий из небытия личность, с которой они могли бы ассоциировать себя или свою карьеру.

Он родился в 1891 году на маленькой ферме недалеко от поселка Бунвилл посреди штата Миссури, примерно в сорока милях от города Колумбии, где находится университет. Хотя его родители, когда он появился на свет, были молоды — отцу исполнилось двадцать пять, матери всего двадцать, — Стоунер даже в детстве думал о них как о стариках. В тридцать отец выглядел на все пятьдесят; сутулый от трудов, он безнадежными глазами смотрел на участок засушливой земли, который позволял семье кое-как перебиваться от года к году. Для матери вся ее жизнь, казалось, была долгим промежутком, который надо перетерпеть. Морщинки вокруг ее бледных отуманенных глаз были тем более заметны, что тонкие прямые седеющие волосы она зачесывала назад и стягивала на затылке в пучок.

С самых ранних лет, какие Уильям Стоунер помнил, у него были обязанности по хозяйству. В шесть лет он доил костлявых коров, задавал корм свиньям в свинарнике рядом с домом и собирал мелкие яйца, которые несли тщедушные куры. И даже когда он стал ходить в сельскую школу в восьми милях от дома, весь остальной день от темна до темна был у него наполнен всевозможной работой. Под ее тяжестью в семнадцать его спина уже начинала сутулиться.

На этой одинокой ферме он был единственным ребенком, и необходимость труда сплачивала семью. Вечерами все трое сидели в маленькой кухне, освещенной одной керосиновой лампой, и смотрели на желтое пламя; нередко за час, отделявший ужин от сна, там не раздавалось никаких звуков, кроме скрипа стула от перемещения усталого туловища да еле слышного потрескивания потихоньку проседающих деревянных стен.

Дом был квадратный в плане, и некрашеные бревна крыльца и вокруг дверей покосились. С годами дом приобрел цвет сухой земли, серо-коричневый, с белыми прожилками. На одной его стороне была общая комната, продолговатая и скупо обставленная: стулья с прямыми спинками, грубые столы; рядом — кухня, где семья проводила большую часть того малого времени, что могла проводить вместе. Другую половину дома составляли две спальни, в каждой — железная кровать, выкрашенная белой эмалью, один прямой стул и стол с лампой и тазом для мытья. Полы были щелястые, из некрашеных, трескающихся от старости досок, и пыль, которая поднималась сквозь щели, мать каждый день заметала обратно.

Школьные задания он выполнял так, словно это были такие же дела, как на ферме, разве лишь несколько менее утомительные. Когда он весной 1910 года окончил школу, он ожидал, что на него теперь ляжет больше полевой работы; отец за последние месяцы стал на вид более уставшим и каким-то медлительным.

Но однажды вечером в конце весны, после того как они вдвоем весь день окучивали кукурузу, отец, поужинав на кухне и подождав, пока мать заберет со стола тарелки, заговорил с ним:

— На той неделе сельхозконсультант заходил.

Уильям поднял на него глаза от круглого кухонного стола, покрытого клеенкой в красно-белую клетку. Он ничего не сказал.

— Говорит, в университете в Колумбии открыли новый колледж. Сельскохозяйственный. Говорит, тебе бы там поучиться. Это четыре года.

— Четыре года, — повторил Уильям. — И не бесплатно же.

— Жилье и питание можешь оплачивать работой, — сказал отец. — У твоей матери там двоюродный брат поблизости живет. Книги и прочее — это купишь. Я буду присылать в месяц доллара два-три.

Уильям положил ладони на клеенку, которая тускло отсвечивала под лампой. Дальше Бунвилла, до которого было пятнадцать миль, он еще ни разу из дому не отлучался. Он сглотнул, чтобы голос звучал ровно.

— Думаешь, сможешь сам тут управиться? — спросил он.

— Управимся, я и мама твоя. Верхние двадцать буду пшеницей засевать, ручной работы станет меньше.

Уильям посмотрел на мать.

— Ма? — спросил он.

Она ответила бесцветным тоном:

— Делай, как папа говорит.

— Вы правда хотите, чтобы я поехал? — спросил он, точно наполовину надеялся на отрицательный ответ. — Правда хотите?

Отец изменил положение тела на стуле. Посмотрел на свои толстые мозолистые пальцы — в их складки земля въелась глубоко, несмываемо. Сплетя пальцы, поднял руки со стола движением, похожим на молитвенное.

— Я вот мало чему учился, — сказал он, глядя на свои руки. — После шестого класса бросил школу, стал работать на ферме. В молодости никогда учебу высоко не ставил. Но сейчас не знаю. Земля с каждым годом суше, работать все тяжелей; я мальчиком был — на ней лучше все росло. Консультант говорит, сейчас есть новые способы, как вести хозяйство, в университете, мол, этому учат. Может, он и прав. Иногда работаю в поле, и мысли приходят… — Он замолчал. Сплетенные пальцы сжались туже, и он уронил руки на стол. — Мысли приходят… — Он покачал головой, хмуро глядя на свои руки. — Давай-ка двигай туда по осени. А мы с мамой управимся.

Это был первый раз, когда отец при нем говорил так долго. Осенью Уильям отправился в Колумбию и записался на первый курс сельскохозяйственного колледжа.

Он прибыл в Колумбию с новым черным шерстяным костюмом, заказанным по каталогу в «Сирсе и Робаке» и оплаченным скопленной за годы материнской выручкой за куриные яйца и прочее, с поношенным отцовским пальто, в синих сержевых брюках, которые в Бунвилле он раз в месяц надевал в методистскую церковь, с двумя белыми рубашками, с двумя комплектами рабочей одежды и с двадцатью пятью долларами наличных денег, которые отец занял у соседа под осенний урожай пшеницы. Из Бунвилла, куда родители рано утром привезли его на своей запряженной мулом телеге без бортов, он двинулся дальше пешком.

Стоял жаркий осенний день, и на дороге из Бунвилла в Колумбию было пыльно; он шел почти час, потом с ним поравнялся грузовой фургон, и возница предложил его подвезти. Он кивнул и сел к нему. Сержевые брюки были до колен красные от пыли, загорелое обветренное лицо покрылось пылью, смешанной с потом. Всю долгую дорогу Уильям неуклюже вытряхивал пыль из брюк и приглаживал прямые песочного цвета волосы, которые никак не хотели лежать ровно.

До Колумбии добрались под вечер. Возница высадил Стоунера на окраине городка и показал на группу зданий под высокими вязами:

— Вон он, твой университет. Там будешь учиться.

Несколько минут после того, как фургон поехал дальше, Стоунер стоял неподвижно, глядя на университетский комплекс. Никогда раньше он не видел ничего столь впечатляющего. Красные кирпичные здания окружала обширная зеленая лужайка с купами деревьев и каменными дорожками. Стоунер испытывал благоговение, но под ним, под этим священным трепетом вдруг возникла безмятежность, неведомое прежде чувство безопасности. Было довольно поздно, но он долго ходил вокруг кампуса, ходил и смотрел издали, словно не имел права приблизиться.

Уже почти стемнело, когда он спросил у прохожего, как выйти на Эшленд-Грэвел — на дорогу, ведущую к ферме Джима Фута, двоюродного брата его матери, на которого он должен был работать. К белому каркасному двухэтажному дому, где ему предстояло жить, он подошел в темноте. Футов он ни разу до той поры не видел, и ему было не по себе из-за того, что он явился так поздно.

Источник: https://nice-books.ru/books/proza/sovremennaja-proza/119797-dzhon-uilyams-stouner.html

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *